Робинзон на реальные деньги

Честный рейтинг казино за 2020 год:
  • JoyCasino
    JoyCasino

    №1 в рейтинге по бонусам и отдаче денег!

  • CasinoX
    CasinoX

    Пополняйте счет и получайте большие бонусы!

  • Чемпион
    Чемпион

    Лучшее русское казино с высокими выплатами!

По следам Робинзона Крузо

Во время чтения романа английского писателя Даниеля Дефо «Робинзон Крузо» или просмотра одноименного фильма, многие, скорее всего, всерьёз задумывались над тем, мог ли существовать Робинзон в реальной жизни, и если мог, то где именно располагался его остров. На самом деле Робинзон – отнюдь не вымысел. В основе романа Даниеля Дефо лежит исторический факт. В книге изменена только фамилия героя, а остров, где он был «заточён», Дефо перенес к устью впадающей в Карибское море реки Ориноко в Атлантическом океане. Описывая условия, в которых пришлось жить Робинзону, Дефо взял за основу природные условия островов Тринидад и Тобаго.

Но где же находится настоящий остров, где пребывал Робинзон Крузо? Взгляните на карту. Прямо возле 80 гр. западной долготы и 33 гр.40` южной широты вы можете увидеть группу небольших островов Хуан-Фернандес, что названы в честь испанского путешественника, открывшего их в 1563 г. В группу островов Сан-Фернандес входят такие вулканические острова, как Мас-а-Тьерра, название которых в переводится с испанского языка как «ближе к берегу», остров Мас-а-Фуера – испанское «дальше от берега», и остров Санта-Клара. Все эти острова принадлежат Чили. Первый из них, Мас-а-Тьерра и есть – тот самый остров Робинзона Крузо. Свидетельствует об этом соответствующая надпись, размещённая на многих картах – в 70 года ХХ столетия этот остров переименовали в остров Робинзона Крузо.

Остров Робинзона Крузо является наибольшим среди всех островов, входящих в состав архипелага Хуан-Фернандес, его размеры составляют 23 км в длину и целых 8 км в ширину, при общей площади 144 кв. км. Подобно всем другим островам архипелага, он достаточно гористый., его наивысшей точкой является гора Юнке, высота которой составляет 1000 м над уровнем океана. Климатическе условия этого района мягкие, океанические. В самом холодном месяце года, августе (поскольку остров находится в Южном полушарии, значит времена года там противоположны временам года нашего полушария) средняя температура воздуха достигает +12 гр.С, а в самом тёплом месяце, феврале — +19 гр.С.

Низинные участки этого острова являют собой саванну, перемежаемую зарослями древовидных папоротников и пальмовыми рощами. Горная часть острова покрыта лесами, значительно поредевшими из-за хозяйственной деятельности человека. Чтобы прекратить вырубку лесов, Остров Робинзона Крузо объявили национальным парком. Особенно сильный вред нанесла природе раскорчевка земель под постройку военных сооружений, проводившаяся на основании договора, заключённого между Чили и Соединенными Штатами.

Множество видов растений, произрастающих на острове, (свыше 100) являются уникальными. Например, пальма Чонта и дерево Налка, а также разнообразные папоротники и цветы, которые не растут больше нигде на планете. Когда-то остров был покрыт густыми лесами сандалового дерева, но сейчас сандаловые рощи можно найти только на труднодоступных вершинах лишь некоторых гор. Земля острова невероятно плодородна, а по всему острову текут ручьи кристальной чистоты.

В прибрежных водах острова кипит бурная жизнь — здесь можно найти черепах, морских львов, лангустов, тюленей и множество разнообразной рыбы. Когда-то тюленей на острове было столько, что, для того, чтобы причалить к берегу, приходилось отталкивать их веслами. Живут и здравствуют на острове и козы, предки которых были привезены ещё Хуаном-Фернандесом в 1563 году.

Именно к острову Мас-а-Тьерра 2 февраля 1709 г. причалили два военных корабля англичан – «Дюк» и «Дюшес». После длительного плавания команде был необходим отдых. Семь матросов и офицеров на шлюпке отправились к берегу и вскоре вернули на корабль в сопровождении одетого в одежду из козьих шкур мужчины, заросшего длинными волосами и густой бородой. Пришелец безуспешно пытался что-то рассказать капитану, но издавал только нечленораздельные звуки, чем-то напоминающие английский язык.

Прошло долгое время, прежде чем мужчина пришел в себя и смог поведать историю своих необычных приключений. Его звали Александр Селькирк. Родился он в 1676 г. в маленьком шотландском городке Ларго, отцом его был бедный сапожник Джон Селькрег. В девятнадцать лет, из-за постоянных конфликтов с семьёй он сменил свою фамилию на Селькирк и ушел из дома. Оказавшись представленным самому себе, он служил матросом то на одном, то на другом судне, принадлежащих английскому военному флоту. Однажды он услышал, будто известнейший королевский пират Дам- пир начал набирать моряков для своей команды. Завербовавшись к нему, Селькрик, однако, попал не к самому Дампиру, а в команду капитана другого корабля – Пиккеринга.

В сентябре 1703 г. пиратские корабли отправились в путь. По тем временам это было типичным грабительским пиратским рейсом. Один за другим, эскадра захватывала у берегов Перу набитые золотом и другими ценностями испанские корабли, направляющиеся в Европу. Спустя некоторое время Пиккеринг умер, а его преемником стал Стредлинг, который, не поладив с Дампиром, отделился от него. Сообразительный Селькирк к тому времени уже был вторым помошником капитана Стредлинга. Но в мае 1704 г. корабль изрядно потрепал шторм, и команде пришлось, стать на якорь неподалёку от острова Мас-а-Тьерра. Корабль нуждался в капитальном ремонте, делать который капитан не желал, и из-за этого между ним и его помощником возник конфликт. В результате, повинуясь приказу Стредлинга, Селькирк был высажен на безлюдный остров. Селькирку оставили самое необходимое — ружье с незначительным запасом пороха и пуль, нож, топор, подзорную трубу, немного табака и одеяло.

Сначала Селькирку пришлось нелегко. Некоторое время он провёл в отчаянии, полностью безразличный к всему. Но, прекрасно понимая, что отчаяние это верный путь к гибели, он заставил себя заняться работой. «Если меня что-то спасло, — рассказывал он впоследствии, — так это труд». В первую очередь, обживаться Селькирк начал с постройки хижины. Но чем же ему было питаться? Блуждая по острову, он нашел множество вкусных и питательных злаков, корнеплодов и даже фруктов, которые были в своё время посажены Хуан-Фернандесом. Со временем Селькирку удалось приручить диких коз и научиться охотиться на морских черепах и ловить рыбу.

Оказалось, что на острове живёт множество кошек и крыс. Селькирк кормил кошек козлятиной, и скоро они привыкли к его присутствию и стали приходить к его хижине едва ли не сотнями, тем самым отгоняя грызунов. Добывать огонь Селькирку приходилось трением, а одежду шить из козьих шкур, в чём ему помогали гвозди, заменявшие швейные иголки. За время проживания на острове Селькирк сделал себе календарь и множество других полезных вещей.

Однажды на остров высадилась группа испанских моряков, но в те времена Англия воевала с Испанией, и, опасаясь за свою жизнь, Селькирк спрятался от них в огромном дупле. Так, в полном одиночестве, он провёл на острове почти пять лет, до тех пор пока случайно не встретился с английскими моряками. Оказалост, что корабль Стредлинга после того, как Селькирк был высажен на остров, попал в шторм и затонул, а уцелевшие члены команды были захвачены испанцами.

Лучшие русские казиношки:
  • JoyCasino
    JoyCasino

    №1 в рейтинге по бонусам и отдаче денег!

  • CasinoX
    CasinoX

    Пополняйте счет и получайте большие бонусы!

  • Чемпион
    Чемпион

    Лучшее русское казино с высокими выплатами!

За время, проведённое на острове, Селькирк не растерял своих навыков, поэтому Роджерс сделал его своим помощником, и тот снова вернулся к пиратскому промыслу.

В 1712 г. Селькирк наконец вернулся на родину. В том же году на свет появилась книга Вудза Роджерса под названием «Промысловое плавание вокруг света», в которой было кратко рассказано о приключениях английского моряка. Через некоторое время появилась ещё одна книга: «Вмешательство провидения или необычайное описание приключений Александра Селькирка», написанная им самим.

Однако Селькирк не обладал писательским талантом, поэтому книга не имела успеха у современников. И только роман Даниэля Дефо, появившийся в 1917 г., принёс моряку настоящую славу, сделав его воистину бессмертным. Название новой книги было очень длинным: «Жизнь и необычайные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, который прожил двадцать восемь лет на безлюдном острове». Несмотря на тот факт, что в романе было рассказано о приключениях некоего Робинзона, а срок его пребывания на острове был увеличен в несколько раз, в книге сразу же узнавался Александр Селькирк. Тем более, что в предисловии к самому первому изданию книги автором было прямо указано: «Еще до сих пор среди нас есть человек, жизнь которого послужила канвой для этой книжки».

Александр Селькирк закончил свой жизненный путь 17 декабря 1723 г., будучи первым помощником капитана корабля «Веймут». Подвиг селькирка был увековечен — к 100-летию со дня его смерти ему был установлен памятник в Ларго, ну а в 1868 г. была установлена мемориальная доска на скале острова Мас-а-Тьерра, на которой и находился наблюдательный пункт, с которого Селькирк высматривал корабли.

Сама история острова столь же интересна, сколь и история Селькирка-Робинзона. Оказывается, Селькирк не был первым робинзоном острова Мас-а-Тьерра. Первым отшельником стал его первооткрыватель — мореплаватель Хуан Фернандес. Прожив на острове несколько лет, он вернулся на материк. «На память» о нём на острове остались козы, расплодившиеся настолько, что ни все последующие робинзоны, ни современные местные охотники не испытывают недостатка в козьем мясе и молоке.

В 20-х годах ХVII ст. достаточно долгое время на острове жили голландские моряки, а после — с января 1680 г. в течении трёх лет здесь проживал негр-моряк, единственный член команды, выживший после крушения торгового корабля.

С 1680 до 1683 гг. там же обитал индеец Вильям, выходец из Центральной Америки, которого по невыясненным причинам оставили здесь английские пираты. Вполне вероятно, именно этот предшественник Селькирка и стал прообразом Пятницы из романа Дефо. А 22 марта 1683 г. Вильям был найден командой английского пиратского корабля.

История пятого Робинзона, точнее, робинзонов, была более чем забавной. В 1687 г. капитан Девис отдал приказ высадить на остров девять матросов, злоупотреблявших игрой в кости. Имея всё необходимое для безбедной жизни, они практически все время проводили за излюбленной игрой. А поскольку деньги на необитаемом острове не имели совершенно никакой ценности, азартные моряки поделили остров на участки и играли на землю. Периодически на остров высаживались испанцы, каждый раз тщетно пытаясь поймать игроков. Безбедная жизнь моряков продлилась три года, а уже через 14 лет на остров высадили его главного «героя» Александра Селькирка.

Калейдоскоп робинзонов не иссяк и после освобождения Селькирка. Достаточно долгое время остров был пристанищем пиратов. Небольшая колония была образована испанцами в 1715 году, но вскоре она погибла из-за землетрясения.

Позднее, в 1719 г. на острове Мас-а-Тьерра некоторое время жили дезертиры, сбежавшие с английского фрегата. Спустя год остров заселили англичане — члены экипажа затонувшего судна «Спидуел». Некоторые моряки уплыли на построенной ими из подручных материалов лодке, а те, кто остался, вскорости погибли, защищаясь от нападений испанцев.

Остров переходил из рук в руки несколько раз – так, в 1750 г. здесь была построена испанская крепость, которая в последствии стала выполнять функции тюрьмы для содержания чилийских борцов за независимость. Позднее, после землетрясения, уничтожившего крепость, остров снова надолго обезлюдел.

В 1855 г. на острове было создано очередное поселение колонистов, прибывших из Чили. Поселенцы занимались мирным промыслом — земледелием, рыболовством и скотоводством, и даже построили на острове консервную фабрику. Спустя некоторое время, в конце 19 века, чилийское правительство сдало в аренду всемирно известный остров. Арендатор, швейцарский бизнесмен барон де Родт организовал на острове ловлю лангустов, которая с тех времён стала основным занятием населения острова.

Бурный ХХ век, ознаменовавшийся мировыми войнами, задел и этот крохотный кусочек земли, затерянный в океане. В годы Первой мировой, в 1915 г., у берегов острова английским флотом был затоплен немецкий крейсер «Дрезден». В ходе Второй Мировой у острова Мас-а-Тьерра иногда скрывались японские и немецкие подлодки и легкие крейсеры.

Американская компания построила на острове гостиницу для туристов, сделав ставку на славу Острова Робинзона. Также фирмой выпускаются открытки с изображёнными на них видами острова. Наибольшей популярностью у туристов пользуется пещера, в которой якобы жил Селькирк, и его обзорный холм, откуда он осматривал океан.

На сегодняшний день на острове Мас-а-Тьерра, в единственном его поселке Сан-Хуан-Батиста, расположенном здесь, постоянно проживает около 500 человек. Многие из жителей острова носят именя Робинзон, Пятница и Даниель.

Несмотря на то, что островок, по сути, затерян в океане, его жители могут пользоваться и телефонной, и телеграфной связью с материком. В каждом из домов на острове есть и телевизор, и радио. Но, тем не менее, остров остается достаточно изолированным. Судно с товарами прибывает сюда только раз в году, хотя на острове хорошо налажено воздушное сообщение.

Тем не менее, в зимнюю пору остров Мас-а-Тьерра остаётся полностью оторванным от всего мира – сюда не добираются ни корабли, ни самолеты. Да и в другое время года туристов на остров прибывает не так уж и много, а жители острова выбираются на материк нечасто в первую очередь из-за высокой цены такой поездки.

Робинзон на реальные деньги

Дефо. Робинзон Крузо.
Художественный смысл

Дефо засомневался уже и в буржуазной свободе и примерился было к бегству от именно нее.

Третья интернет-часть книги “ Сквозь века”

Приключения на Синусоиде

Предисловие к самоизданию

двух экземпляров в 1996 г.

Есть такое красивое слово — эссе. Это жанр, характеризующийся свободной трактовкой какой-либо проблемы. Автор разбирается в ней, не заботясь о систематичности изложения, аргументированности выводов, общепринятости поднимаемых вопросов и т. п. И есть такое ругательство у ученых — эссеистика, признак деградации научного литературоведения. Эссе и эссеистика относятся к характеристике научных произведений.

Перед вами — нечто третье: научно-популярная вещь.

Здесь используется не принятое пока научным сообществом развитие известной идеи о спиралевидной (или синусообразной) истории искусства и этим брошюра напоминает эссе. Зато аргументированность открытия художественного смысла романа здесь, может, беспрецедентна (ведь надо противостоять чуть не 300-летней истории его истолкований и многолетней, еще совковой, традиции избегать,- не только для этого романа,- истолкований вообще: люди, мол, умные, сами идею произведения понимают — это раз, два — вдруг истолкование окажется не в русле господствующей идеологии, три — просто легче, если говорить об идее произведения, не опираясь на множество его элементов, именно множество, потому что парой-другой можно доказать все, что угодно). Так что на аргументированности здесь сделан упор. Ну и систематичность изложения в брошюре налицо, вынесена даже в подзаголовок, не говоря уж, вы увидите, о непорядковой (более сложной) нумерации самоощущений Робинзона Крузо.

Несмотря на эти научные признаки вещь рассчитана на широкий читательский круг. Я бы ее даже отнес к рубрике “популярное литературоведение”, помня, что критика-то является частью науки, называемой литературоведением.

Кто не читал “Робинзона Крузо” Даниэля Дефо, кто им не зачитывался, не восхищался?! И так было всегда. В течение года первого появления книги в Англии она переиздавалась четыре раза. А потом был победный поход изданий по годам, векам и странам, по сердцам и памяти человеческой.

И вдруг я читаю Урнова 1982 года:

“Возьмем “Приключения Робинзона Крузо”. Несмотря на успех у современников, сам Дефо считал, что поняли его неправильно: все с удовольствием и увлечением читали о приключениях человека на необитаемом острове, но никто не хотел обращать внимания на довольно сложную символику чисел и всяких намеков, иносказаний, разбросанных по всей книге. Почему, например, основные события в судьбе Робинзона падают на 30 сентября? Случайно ли он потерпел крушение в 1660 году? А кто его знает!

Комментаторы до сих пор не могут до этого докопаться.

А почему Робинзон провел на острове двадцать восемь лет, не больше и не меньше, а именно двадцать восемь?

Только в самое последнее время стало ясно: вынужденное отшельничество Робинзона на своем Острове Отчаяния это эпоха так называемой “реставрации” (1660 -1688), во время которой таким, как Робинзон, неуютно было в Англии, вот персонаж Дефо и “отсиделся” на острове.

Выходит, прославленную книгу в самом деле не поняли. ”

Я поспорю с Урновым. Робинзон и до Острова Отчаяния “отсиживался”- в Бразилии, на остров попал не в год начала “реставрации”, а в 1659 году, покинул его тоже не в год конца “реставрации”, а в 1686 году, отсутствовал в Англии не 28, а 35 лет, и, наконец, Урнову безусловно известна критическая литература о романе и, в частности, что писал Аникст в 1957-го году и с чем не поспоришь:

“. книга писалась не для детей. Когда она появилась в свет, ею зачитывались взрослые, и не только те, в ком сохранялась юношеская жажда необычного, но и зрелые умом люди, выдающиеся мыслители. Люди самых разных вкусов и интересов находили нечто значительное в незамысловатом, казалось бы, повествовании Дефо. “Робинзон Крузо” вобрал в себя философию своего времени и, в свою очередь, послужил истоком глубокомысленных философских и социальных теорий. Книга Дефо оказала заметное влияние на общественную мысль XVII столетия, философы увидели в ней выражение определенной концепции отношения человека к окружающему миру. Политические экономисты основывали на примере Робинзона теорию возникновения производства. Педагоги разрабатывали теорию воспитания, опираясь на жизненный опыт Робинзона Крузо”.

Безоснователен, выходит, Урнов 1982-го года. Но, хоть я с ним и спорю, я утверждаю, что слова его верны по сути и прав сам Дефо: книгу поняли неправильно.

Р О Б И Н З О Н. В Т О Р О Й

И К А К Е Г О Д Е Ф О П О Д С Т А В Л Я Е Т

СКРЫТАЯ ПОДСТАВКА “ДЖЕНТЛЬМЕНУ” УДАЧИ.

Смотрите, с чего начинается роман:

“Так как в семье я был третьим сыном, то меня не готовили ни к какому ремеслу, и голова моя с юных лет была набита всякими бреднями. я мечтал о морских путешествиях. ”

Которые,- добавлю от себя,- как в конце концов оказывалось, сверхвыгодны.

Вот между этими прямо противоположными оценками: “бредни” и “сверхвыгода” — и движется фабула произведения и его сюжетные ходы. Между идеалом травоядной жизни — и идеалом из ряда вон выходящим. Между довольным жизнью обывателем — и сверхчеловеком, довольным лишь сверхжизнью. Между Робинзоном, пытающимся следовать наставлениям отца, — и Робинзоном, восстающим против них, против воспоминаний о них, против собственных рассуждений и чувств в духе их, тех наставлений. В общем, скажем так, между Робинзоном Первым и Робинзоном Вторым.

Первая сюжетная волна таких колебаний — вот эти самые наставления и решимость Робинзона стать юристом, а затем. побег в море.

“. один мой приятель, отправлявшийся в Лондон на корабле своего отца, стал уговаривать меня ехать с ним, соблазняя, как это водится у моряков, тем, что мне ничего не будет стоить проезд”.

Первая волна — первая сверхвыгода.

Но лишь на одиннадцатой странице можно обнаружить прямые слова о сверхвыгоде, как подоплеке вроде бы романтики, вроде бы поэзии дальних странствий:

“. затею составить себе состояние, рыская по свету”.

А до того Робинзон Второй все кокетничает раскаяньем Робинзона Первого в побеге, а Дефо Робинзону Первому помогает: устраивает по пути две бури, вторую — совершенно страшную, потопившую корабль. Вот образчики оценок побега Робинзоном Первым:

“Надо полагать, никогда несчастья и беды молодых искателей приключений не начинались так рано и не продолжались так долго, как мои” , “не могу описать, как худо пришлось моему бедному телу и как содрогалась от страха моя душа” , “что я натворил” , “справедливости небесной кары, постигшей меня за то, что я так бессовестно покинул отчий дом” , “совесть. терзала меня за пренебрежение к родительским увещеваниям” , “я неоднократно решался и давал себе клятвы, что если Богу угодно сохранить на сей раз мне жизнь, если нога моя снова ступит на твердую землю, я тотчас же вернусь домой к отцу” .

И т. д. и т. д. И это — по поводу еще только первой, слабой бури.

А само ее описание! А описание второй. Был момент, что Робинзон упал в обморок от страха, и матросы было думали, что он умер.

Воистину, кажется, прав Выготский, утверждая, что художник всегда идет путем наибольшего сопротивления, берет — скульптор — не мягкий воск, а твердый мрамор для развоплощения его в одухотворенность лица, строит — архитектор — толщенные стены готического собора для развоплощения их (стрельчатыми окнами) в одухотворенное устремление к Богу.

Так и Дефо? В героя развоплотил трусость, слабость и набожность?

Нет. Это Робинзон Второй развоплотил, мол, своими мемуарами. А Дефо, хоть и устами Робинзона, тихонько заземляет:

“. нас, как потерпевших крушение, встретили с большим участием: городской магистрат отвел нам хорошие помещения, а местные купцы и судохозяева снабдили нас деньгами в достаточном количестве. ”

Кому-то нужны герои, из ряда вон выходящие люди, с суши — в море выходящие, моряки.

И почти тут же появляется знаменательный нюанс, из которого ясно, что воспевает Робинзон Второй не моряков, а поистине сверхлюдей — тех, кто моряков нанимает:

“Объяснив своему отцу, кто я такой, он. [приятель Робинзона] рассказал, что я предпринял эту поездку в виде опыта, в будущем же намереваюсь объездить весь свет.

Тогда его отец, поворотившись ко мне, произнес озабоченно:

— Молодой человек! Вам больше никогда не следует пускаться в море, случившееся с нами вы должны принять за явное и несомненное знамение, что вам не суждено быть мореплавателем.

— Почему же, сэр? — возразил я.- Разве вы тоже не будете больше плавать?

— Это другое дело,- отвечал он,- плавать — моя профессия и, следовательно, моя обязанность. Но вы-то ведь отправились в плавание ради пробы. Так вот небеса и дали вам отведать то, что вы должны ожидать, если будете упорствовать в своем решении”.

Понимаете, этот отец Робинзонова приятеля, судовладелец и моряк, как и отец самого Робинзона, купец средней руки, умеют нажить своей профессией всего-навсего “хорошее состояние” . А те, кто снабдил деньгами потерпевших кораблекрушение на рейде, наживают бешеное состояние. И именно таким хочет стать Робинзон Второй. И для этого совсем не надо приобретать профессию купца или моряка. А нужно научиться получать бешеную выгоду, для чего профессиональная узость даже вредна. И хорошо, что Робинзон был третьим сыном и его “не готовили ни к какому ремеслу” .

МЕНЕЕ СКРЫТЫЕ ПОДВОХИ.

Но Робинзон Второй опять кокетничает сетованиями Робинзона Первого (уже в следующем плаванье):

“Большим моим несчастьем было то, что, пускаясь в эти приключения, я не нанимался простым матросом: вероятно, мне пришлось бы работать немного больше обычного, зато я научился бы обязанностям и работе моряка и со временем мог бы сделаться штурманом или если не капитаном, то его помощником. Но уж такова была моя судьба — из всех возможных путей я всегда выбирал самый худший”.

Сейчас посмотрим, что это за худший.

У Робинзона Второго появился новый друг:

“. в то время я мог быть приятным собеседником. ”

Поверим пока этому объяснению.

Новым другом был капитан. Он бесплатно (опять бесплатно!) повез Робинзона Второго в Гвинею.

“Я принял предложение; завязав самые дружеские отношения с этим капитаном.

[История и суть дружбы не описывается. Что: не тема для приключенческого романа? Даже имя капитана не указано. ]

. человеком честным и прямодушным, я отправился с ним в путь, захватив с собой небольшой груз, на котором благодаря полной бескорыстности моего друга-капитана.

[А на самом деле — благодаря другому: страшно неэквивалентному обмену с гвинейскими неграми.]

. сделал весьма выгодный оборот; по его указанию я закупил на сорок фунтов стерлингов различных побрякушек и безделок. Одним словом. я выручил за свой товар пять фунтов девять унций золотого песку, за который по возвращении в Лондон получил без малого триста фунтов стерлингов”.

Причем, вопреки сетованиям Робинзона Первого, Робинзон Второй у капитана научился мореходству и “сделался моряком и купцом” .

А Дефо никак от себя не вмешивается и предоставляет Робинзону Второму нас морочить и делать честную мину при нечестной игре. Да еще Робинзон Первый мутит:

“Но даже и в этом путешествии мне пришлось претерпеть немало невзгод, и, главное, я все время прохворал, схватив сильнейшую лихорадку вследствие чересчур жаркого климата. ”

ПОДВОХИ “ДЖЕНТЛЬМЕНУ” УСИЛИВАЮТСЯ.

Третье путешествие, третья сюжетная волна от причитаний Робинзона Первого к — в итоге — сверхвыгоде Робинзона Второго. Это нападение турецких пиратов, рабство Робинзона в Берберии, побег на баркасе с запуганным мавритенком на юг вдоль африканского побережья, встреча с португальским кораблем, поездка в Бразилию, опять даром (со спасенных, мол, денег моряки не берут), выгодная продажа в Бразилии баркаса со всем, что на нем было, мавритенка, шкур убитых на африканском побережье льва и леопарда, плантаторство в Бразилии.

“. видя, как хорошо живется плантаторам и как быстро они богатеют. ”

Впрочем, при ближайшем рассмотрении плантаторство оказалось тогда только сверхвыгодным, когда использовались рабы из Африки, а без.

“Я навязал себе на шею дело, к которому у меня никогда не лежала душа, прямо противоположное жизни, о которой я мечтал, ради которой я покинул родительский дом. ”

Однако, третий сюжетный цикл еще не кончен. Опять безымянный и опять очень дружественный капитан подобравшего Робинзона португальского судна привез английских товаров, закупленных на деньги Робинзона в Англии (Робинзон не шел ва-банк, отправляясь в третье плавание и две трети денег оставил в Лондоне вдове первого друга-капитана), и — в результате продажи английских товаров — Робинзонов капитал в Бразилии учетверился. Да еще этот португальский безымянный друг-капитан привез дешевого работника (видно, раба, но об этом умалчивается).

В общем, третья сюжетная волна закончилась новой сверхвыгодой.

Нет, из шестнадцати страниц, ушедших на этот цикл, восемь ушло-таки на приключения — на хитрость, ловкость, ум, настойчивость, освободившие сверхчеловека Робинзона Второго из рабства. Так что сбиться на сугубо приключенческое прочтение книги ничего не стоит.

Но вот к подозрительно не описанным дружбам с капитанами добавляются в третьем цикле подозрительные отношения между Робинзоном и мавритенком Ксури.

Смотрите. Вот Робинзон сбросил с баркаса в воду старшего мавра, своего сторожа, и обращается к мальчику:

“- Ксури! Если ты будешь мне верен, я сделаю тебя большим человеком.

[Он продаст его в рабство португальскому капитану.]

. но если ты не погладишь своего лица в знак того, что не изменишь мне, то есть не поклянешься бородой Магомета и его отца, я и тебя брошу в море.

Мальчик улыбнулся, глядя мне прямо в глаза, и отвечал так чистосердечно, что я не мог не поверить ему. Он поклялся, что будет мне верен и поедет со мной на край света”.

Ну, пусть ложь Робинзона насчет “большого человека” объясняется тем, что мальчик мог ему пригодиться в плавании. Ну, пусть мгновенная преданность Ксури это тоже ложь, чтоб Робинзон его не убил. Но зачем Дефо сочинил для мемуаров Робинзона совсем уж невероятную сцену первой высадки на негритянский берег после пяти суток непрерывного плавания вдоль берегов Африки?

“Ксури объявил, что, если я его пущу на берег с кувшином, он постарается разыскать и принести пресную воду. А когда я спросил его, отчего же идти ему, а не мне и отчего ему не остаться в лодке, в ответе мальчика было столько глубокого чувства, что он подкупил меня навеки.

— Коли там дикие люди,- сказал он,- они меня скушать, а ты уплывать”.

Зачем это сделал Дефо? Не затем ли, чтоб подставить Робинзона? Кстати, раз Ксури коверкает язык, значит, он говорит по-английски. Так как это он ему научился, если Робинзон был единственным из взятых в рабство англичан, оставленным на побережье, и говорить по-английски Робинзону было не с кем? Или Ксури за пять дней плавания научился?

А вот еще подставка:

“. он [капитан] предложил мне шестьдесят “восьмериков” за мальчика Ксури.

[Чуть меньше, чем за баркас.]

Мне очень не хотелось брать эти деньги, и не потому, чтобы я боялся отдать мальчика капитану, а потому, что мне было жаль продавать свободу бедняги, который так преданно помогал мне самому добыть ее. Я изложил капитану свои соображения, и он признал их справедливость, но советовал не отказываться от сделки, говоря, что он выдаст мальчику обязательство отпустить его на волю через десять лет, если он примет христианство.

Это меняло дело. ”

Мало того, тут же Робинзон выдал очередное подозрительное заявление:

“. а так как к тому же сам Ксури выразил желание перейти к капитану, то я и уступил его”.

Могут быть два варианта объяснения всего этого. Первое — Робинзон просто заврался, как то и бывает в мемуарах. Урнов, наверно, с этим вариантом и согласился бы. Он писал в 1974 году:

“Даже ошибки в морском деле и географии, даже несогласованность в повествовании Дефо скорее всего допускал сознательно, ради все того же правдоподобия, ибо самый правдивый рассказчик в чем-нибудь да ошибается!”

Но может быть и вторая причина: угрызения совести, заставляющие Робинзона искажать и оправдывать не что-нибудь, а неблаговидные свои дела. А Дефо отмежевывается — наличием и ошибок и натяжек — от своего героя, творящего неблаговидные дела. Добавлю: приносящие, как закон, сверхвыгоду.

УПРЕКИ ПОЧТИ ОТКРЫТЫЕ:

РАБОТОРГОВЛЯ И РАБОВЛАДЕНИЕ.

Вот, в подтверждение, первопричина четвертого путешествия:

“Как когда-то, когда я убежал из родительского дома, так и теперь я не мог удовлетвориться настоящим. Я отказался от видов на будущее мое благосостояние, быть может, богатство, которое принесла бы работа на плантации,- и все оттого, что меня одолевало жгучее желание обогатиться скорее, чем допускали обстоятельства”.

А обстоятельства вообще, глядя шире, как раз допускали. Была эпоха первичного капитализма, первичного накопления. И даже не накопления (накопление — нечто постепенное), а эпоха ненаказуемого преступления. Ну, практически ненаказуемого.

В Бразилии, где оказался Робинзон, быстрее всего европейцам разбогатеть тогда можно было на работорговле.

“В то время, надо заметить, торговля невольниками была весьма ограничена, и для нее требовалось так называемое “асвенто”, то есть разрешение от испанского или португальского короля; поэтому негры-невольники были редки и чрезвычайно дороги”.

Вот Робинзон за ними и отправился. Да случилось снова кораблекрушение, и он оказался один на необитаемом острове. Впрочем, этот цикл фабулы опять закончился сверхвыгодой: за двадцать восемь лет Робинзонова плантация под управлением оставленных им доверенных лиц, доставших-таки рабов, дала очень много дохода.

“Итак, я неожиданно оказался обладателем более пяти тысяч фунтов стерлингов и поместья в Бразилии, приносящего свыше тысячи фунтов в год дохода. ”

Кстати, Дефо не зря придал Робинзону страсть именно к морским путешествиям. К капитализму шли не только европейские, но и азиатские дальневосточные общества. Но работорговлей и колонизацией других стран европейский капитализм резко обогнал всех. Почему? Викинги, еще раньше, киль изобрели. И европейские корабли могли достичь самых отдаленных стран и пушки на себе нести. А китайские и японские не могли. Случай. И строй, главный закон которого есть достижение максимальной прибыли, этим случаем воспользовался как нельзя лучше.

НА НЕОБИТАЕМОМ ОСТРОВЕ.

“БЕРИ ОТ ЖИЗНИ ВСЕ, ЧТО МОЖЕШЬ!”

И вот, в направлении максимальных достижений развивается сюжет приключений Робинзона на необитаемом острове: к сверхвыгоде через непокой и используя случаи.

Случай, что разбитый об мель корабль приливом и ветром на другой день пригнало близко к острову, так что до него можно было доплыть. Случай, что с корабля свисал канат почти до воды, так что можно было взобраться. Случай, что тринадцать дней стояла тихая погода и можно было переправить на берег “решительно все, что в состоянии перетащить пара человеческих рук” . Случаи. Но нужно было быть Робинзоном Вторым, чтобы все тащить и тащить.

“Никто, я думаю, не устраивал для себя такого огромного склада, какой был устроен мною. Но мне все было мало. ”

Арабы и турки тоже имели корабли с килем и пушками, тоже занимались пиратством и брали европейцев в рабство (вон, и Робинзон попался). Но в них была успокоенность Робинзона Первого и его отца, и потому они отстали от европейцев с капитализмом.

Скажете: у Робинзона было исключительное положение — он и вел себя исключительно. Кук написал о прототипе Робинзона Крузо, Александре Селькирке, в том же духе: “Моряк как моряк, прилагал все усилия, чтобы остаться в живых” .

Но можно жить и жить. Евангелие предлагает:

“. не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их”.

Такая заповедь годилась, может быть, Робинзону Первому и его отцу, но не Робинзону Второму.

А само куковское сохранение жизни Робинзон Второй обеспечивает не простое, а ультранадежное и до глубокой старости:

“. я знал, что к тому времени, когда выйдут мои запасы зарядов и пороха, у меня будет в руках другое средство добывать себе пищу. Я спокойно проживу без ружья до самой смерти, ибо с первых же дней моего житья на острове я задумал обеспечить себя всем необходимым на то время, когда у меня не только истощится весь мой запас пороха и зарядов, но и начнут мне изменять здоровье и силы”.

На Бога надейся, а сам не плошай.

Совсем другой идеал выражал, а соответственно, и другое поведение изображал непосредственный предшественник Дефо в описании жизни одиночки на острове — Ричард Стиль (речь о том же Александре Селькирке, что и у Кука, только у Кука был отчет о плавании, а у Стиля — очерк):

“Дабы не погибнуть от голода в случае болезни, он перерезал сухожилия у молодых козлят; после чего, не потеряв здоровья, они навсегда утратили быстроту ног. Множество таких козлят паслось вокруг его хижины; когда же бывал он в добром здоровье, мог он догнать самую быстроногую козу, и ему всегда удавалось поймать ее. ”

Герой Стиля не вел скотоводства, герой Дефо — вел: одомашнивал козлят, выкармливая их, устроил загоны для них, доил коз, делал масло и сыр.

Когда выяснилось, что остров Робинзона кратко посещают туземцы, он принял меры по обеспечению сверхнадежности своего существования и в этих условиях: сделал запасной и практически необнаруживаемый загон для коз, перестал выходить без подзорной трубы, перестал стрелять, хотя никогда не ходил без ружья, всегда носил с собой еще топор, пару пистолетов и огромный тесак без ножен, огонь разводил только в глубокой пещере, чтоб не было дыма над островом, наконец, придумал, как делать древесный уголь, который, сгорая, не дает дыма.

Вся эта сверхнадежность существования, как и меры для максимального мыслимого удобства существования, есть не что иное, как род сверхвыгоды.

Можно жить и жить.

Посудите, требовала ли исключительность положения, нужно ли было для сохранения жизни, например, делать топором для полочки доску из ствола дерева?

“. я потратил сорок два дня только на то, чтобы сделать доску для длинной полки в моем погребе, между тем как два плотника, имея необходимые инструменты, выпиливают из одного дерева шесть таких досок в полдня.

Я действовал так: выбрал большое дерево, ибо мне была нужна широкая доска. Три дня я рубил это дерево и два дня обрубал с него ветви, чтобы получить бревно.

Уж и не знаю, сколько времени я обтесывал и обстругивал его с обеих сторон, покуда тяжесть его не уменьшилась настолько, что его можно было сдвинуть с места.

Тогда я обтесал одну сторону начисто по всей длине бревна, затем перевернул его этой стороной вниз и обтесал таким же образом другую. Работу я продолжал до тех пор, пока не получил ровной и гладкой доски толщиною около трех дюймов”.

И все это — ради полки.

Или: вспомните, читатель, не видали ль вы забегаловок в первобытном или средневековом стиле, где стол и табуретки представляют собой чурбаны из стволов, и задайтесь несколькими вопросами. Жизненно ль необходимо было через месяц и три дня житья на острове начать, не имея ни инструментов, ни навыков, делать стол? Через еще четыре дня — стул? И каждый — с четырьмя ножками!

“. я делал стул. Мне стоило большого труда придать ему сносную форму. Несколько раз я разбирал его на части и сызнова принимался за работу”.

Жизненно ль необходимы были Робинзону свечи? — Он сделал их чудовищным способом и такого же качества.

Сверхцель оправдывает сверхсредства.

“Вероятно, ни один государственный муж, ломая голову над важным политическим вопросом, и ни один судья, решая, жить или умереть человеку, не тратил столько умственной энергии, сколько потратил я. ”

Это — о точиле, приводимом во вращение педалью от ноги, оно было нужно для частого затачивания топоров, которые тупились от большого объема рубки и заострения кольев для изгороди вокруг палатки, а такая изгородь была нужна для того, чтобы ни крупный хищник, ни человек, если объявятся на острове, не могли б наброситься на Робинзона, не нарушив его сна, и вообще — чтоб засыпать было спокойнее.

НА НЕОБИТАЕМОМ ОСТРОВЕ.

ВЫШУЧИВАНИЕ ПРЕСТИЖНОЙ ГОНКИ.

И все это Робинзон делал не для сохранения жизни,- как писал Кук,- и не от нечего делать, а чтоб, посмею сказать, выделиться над себе подобными в подобных обстоятельствах. Некая престижная гонка даже здесь! Да! Чтоб, как бы, когда появятся его избавители, было б чем похвалиться и привести в изумление обычных людей, что Робинзон в свое время и сделал.

И на необитаемом острове Робинзон Второй чувствует себя как бы на виду:

“Собственно говоря, в таком жарком климате вовсе не было надобности одеваться; но я стыдился ходить нагишом; я не допускал даже мысли об этом, хотя был совершенно один и никто не мог меня видеть”.

Сверхчеловек и не может чувствовать себя сверхчеловеком, если не предполагает некое выделение себя из обычных людей, будь те в таком же положении.

То ли дело — Александр Селькирк уже упоминавшегося Ричарда Стиля. Тот даже из животных себя не выделяет и если сшил себе одежду из козьих шкур, то чтоб быстро двигаться сквозь кустарник:

“В жилище его [Селькирка] чрезвычайно докучали ему крысы, которые грызли его платье и даже ноги его, когда он спал. Чтобы защитить себя от них, он вскормил и приручил множество котят, которые лежали на его постели и защищали его от врагов. Когда платье его совсем обветшало, он высушил и сшил козьи шкуры, в которые и оделся, и вскоре научился пробираться сквозь леса, кустарник и заросли столь же свободно и стремительно, как если бы он сам был диким животным”.

А вот — Робинзон Крузо (его спасенная с корабля кошка сошлась с местными дикими котами):

“От этих трех котят у меня развелось такое несметное потомство, что я вынужден был истреблять кошек как вредных зверей. ”

Или вот — иерархия, за неимением человеческой:

“Даже стоик не удержался бы от улыбки, если бы увидел меня с моим маленьким семейством, сидящим за обеденным столом. Прежде всего восседал я — его величество, король и повелитель острова, полновластно распоряжавшийся жизнью всех своих подданных; я мог казнить и миловать, дарить и отнимать свободу, и никто не выражал неудовольствия. Нужно было видеть, с каким королевским достоинством я обедал один, окруженный моими слугами. Одному только Попке, как фавориту, разрешалось беседовать со мной. Моя собака — она давно уже состарилась и одряхлела, не найдя на острове особы, с которой могла бы продолжить свой род,- садилась всегда по правую мою руку; а две кошки, одна — по одну сторону стола, а другая — по другую, не спускали с меня глаз в ожидании подачки, являвшейся знаком особого благоволения”.

Робинзон живет один на острове как бы среди людей, или как бы в назидание, как бы в предвидении, что спасется и напишет мемуары. И смысл этого назидания: сверхчеловеки — двигатели прогресса, а прогресс — в сверхудобстве материальной стороны моей, сверхчеловека, и таких, как я, сверхчеловеков, жизни.

НА НЕОБИТАЕМОМ ОСТРОВЕ.

ДЕФО ВЫШУЧИВАЕТ РОБИНЗОНА ВТОРОГО

В ЕГО ЛУЧШИХ ПРОЯВЛЕНИЯХ.

Надо только отличать автора мемуаров, Робинзона Второго, сверхчеловека, от автора самого романа — от Дефо. Дефо позволял себе подшучивать и посмеиваться над Робинзоном Вторым.

Что приходит на ум в первую очередь при желании вызвать в своем воображении облик Робинзона? — Его сшитый из козьих шкур зонтик, складной(!) зонтик, с которым тот не расставался на острове, который взял с собой на память, возвращаясь в Англию с острова. Вот уж верх изобретательности: складной зонтик!

“Мне. приходилось выходить во всякую погоду, а иной раз подолгу бродить и по солнцу и по дождю.

[Будто сам Робинзон не написал, что периоды дождей от периодов сухих резко разграничены.]

. словом, зонтик был мне весьма полезен. Много было хлопот с этой работой, и много времени прошло, прежде чем мне удалось сделать что-то похожее на зонтик (раза два или три я выбрасывал испорченный материал и начинал снова). Главная трудность заключалась в том, чтобы он раскрывался и закрывался. Сделать раскрытый зонтик мне было легко, но тогда пришлось бы всегда носить его над головой, а это было неудобно. Но как уже сказано.

[Только не сказано “как”.]

. я преодолел эту трудность, и мой зонтик мог закрываться. Я обтянул его козьими шкурами мехом наружу: дождь стекал по нему, как по наклонной крыше, и он так хорошо защищал от солнца, что я мог выходить из дому даже в самую жаркую погоду. ”

Так во всем этом описании не только не дана суть придумки, но и — в другом месте, раньше — замечено:

“. несмотря на огромный склад всевозможных вещей. не было ни иголок, ни ниток”.

Ричард Стиль в отношении своего Селькирка об иголках и нитках вообще не пишет, как о само собой разумеющейся наличествующей мелочи:

“Из вещей его [Селькирку] дали ему сундучок. ”

И если уж задаться вопросом, то точно, что в матросском сундучке были иголка и нитки. А Робинзон, хоть и рылся на корабле по матросским сундукам, но специально оговаривает, что иголок и ниток у него не было.

Так чем же Робинзон сшил шкурки для зонтика, для знаменитой козьей шляпы, для козьей куртки, для козьих штанов?!

Опять подставил Дефо Робинзона Второго. И пока держал его на острове, сделал это не один раз, а Робинзон Второй это как-то не осознает.

Так, землетрясение, подразрушившее слегка его склад-пещеру и угрожавшее его палатке под скалой (Робинзон своими глазами видел, как скатилась вершина другой скалы), — землетрясение должно было бы побудить пекущегося о сверхнадежности иначе сложить свои накопления, как он и поступил с порохом после первой грозы (разложил его малыми порциями в разных местах). Робинзону бы не под горой оставить свою палатку. Но. После двух отвлекающих обстоятельств этот суперосторожный Робинзон Второй об опасности забыл.

То есть Дефо снова и снова имеет желание слегка посмеяться над сверхчеловеком. И не усмешка ли, что одним из отвлечений от переноса жилья и склада явился новый приступ сверхнакопительства: от землетрясения стал опять доступен корабль.

А само освобождение Робинзона от заточения на острове — это ж усмешка не только в адрес сверхчеловека, но и доверчивого читателя. Смотрите. Что нужно, чтоб Робинзон со своего острова перенесся прямо в Англию? — Английский корабль, подчиняющийся Робинзону. — Что для этого нужно? — Чтоб Робинзон спас капитана этого корабля. — А для этого? — Чтоб взбунтовавшаяся команда высадила того на необитаемый, по их мнению, остров, то есть к Робинзону. — Но как Робинзону с Пятницей справиться с целой командой? — Высаживается не вся команда, а только восемь матросов и только с двумя ружьями. — Все равно, слишком неравные силы, да и на помощь прийдут остальные с корабля! — Ну, так пусть оставить на острове намереваются троих, а не только капитана, а из доставивших пусть трое пойдут бродить, а пятеро уснут, при этом закоренелых бунтовщиков среди них пусть будет только двое, а остальные пусть согласятся, будучи пленены, вернуться под команду к капитану. — Все равно неравные силы! — Ну так второй десант с корабля (чтоб узнать, что случилось с первым), на второй шлюпке, пусть тоже содержит неустойчивых матросов; чтоб притупить бдительность, пусть островитяне кричат и заманивают высадившихся; те пусть поддаются; крики Робинзон пусть организует так, чтоб ищущим понадобилась переправа через бухточку; тогда после переправы вахта на шлюпке (только двое, от потери бдительности) пусть не отчаливает (по той же причине — от потери бдительности) от берега, ожидая ищущих, и пусть вахту захватят, а пустая шлюпка к возвращению замороченных искателей пусть из-за отлива окажется на мели, чтоб те не могли уплыть (первая шлюпка пусть будет предусмотрительно продырявлена еще до высадки второго десанта); затем пусть наступит ночь, чтоб вернувшиеся ни с чем и заставшие шлюпку без вахты впали в панику; затем пусть в короткой перестрелке падет боцман, зачинщик бунта, а остальные сдадутся, в темноте не зная, сколько на них нападает; и все это пусть будет в бухточке, не видной с корабля; затем пусть все плененные из числа незакоренелых негодяев поверят, во-первых, что их не повесят, если они помогут захватить корабль, и, во-вторых, что на острове вообще много людей и есть даже губернатор, так что и мысль о новом предательстве чтоб у них не возникла; затем эти новобранцы,- при штурме корабля с двух шлюпок (первую успели починить), ночью,- пусть обманут в темноте матросов на корабле, мол, привезли пропажу, и старый капитан с ними без хлопот пусть захватит корабль, застрелив лишь нового капитана-бунтовщика. В общем, сорок бочек арестантов.

А в самом конце романа,- когда Робинзон с деньгами от проданной в Лиссабоне бразильской плантации, уже боясь моря, возвращается сушей, через Испанию и Францию в Англию,- Дефо дает Робинзону Второму с кстати подвернувшимися несколькими попутчиками отбиться в зимних снегах Пиренеев от несущейся на них во весь опор стаи оголодавших волков числом больше трехсот голов!

З А Ч Е М Д Е Ф О

Н А Д Р О Б И Н З О Н О М В Т О Р Ы М

П О Д Т Р У Н И В А Е Т

ОБЩИЙ ОТВЕТ: ОНИ РАЗНЫЕ

Видно, у Робинзона Второго и Дефо все же разные жизненные идеалы.

Есть хороший способ разбираться в идеалах. Идеал, любой, исторически изменяется, превращаясь в свою противоположность. Потом и тот, в свою очередь изменится, став в чем-то подобным первоначальному. Как бы по спирали изменение, или по ее проекции на плоскость — по синусоиде. От низкого — к высокому, от индивидуалистического — к коллективистскому и так далее: от одного парного оппозиционного понятия к другому. Через точки их гармонии: личного с общественным, чувственного с духовным и т. п. и т. п. Разочаровался в оказавшемся недосягаемым высоком идеале и,- если ты нормальный человек,- стал мудрым, сочетая, казалось бы, несоединимое: высокое с низким. Разочаровался в досягаемом, как подножный корм, идеале и,- если опять нормальный человек,- перешел душой на нечто гармоничное. Ну, а если не нормальный человек? Если сверхчеловек? — Тогда на перегибах синусоиды вверху и внизу необходимо представить отростки-вылеты с синусоиды вверх и вниз. Робинзон Второй окажется на таком вылете вниз, эгоистическом, мятежном. Робинзон Первый и его отец — на самом нижнем перегибе, тоже эгоистическом, но оба удовлетворенные, всего достигшие.

КАК ДЕФО СТАЛ ТАКИМ.

ДЕФО ПЕРВЫЙ И ВТОРОЙ.

Первым значительным произведением Дефо был “Опыт о проектах” (1697г.), трактат,- как пишет Аникст,- в котором Дефо рассматривает различные неполадки в законах, общественном устройстве и экономике современной ему Англии. И далее:

“Для устранения их он предлагает целую серию реформ. Цель книги — содействовать созданию наиболее благоприятных условий для развития нового буржуазного общества в Англии”.

Аниксту здесь вполне можно верить, ибо речь идет о публицистическом произведении (где смысл не скрыт,- как в художественном произведении,- для непонимающих образный язык) и можно сам трактат Дефо не разбирать.

Итак, оценим исторически идеал тогдашнего Дефо.

Это ж послереволюционная точка гармонии на Синусоиде. А новое общество — тот самый первичный капитализм, кое-где удовлетворившийся достигнутым (как отец Робинзона), кое-где неудовлетворенный (как рыцарь удачи Робинзон Второй, нечестный торговец с неграми и неграми). Достаточно неприятны оба типа для Дефо, еще недавно, в 1685 году, сразившегося на стороне восставшего под руководством Монмута народа против “реставрации” (помните, о ней говорил Урнов, как о времени, неблагоприятном для Робинзона). Дефо-повстанец, готовый пожертвовать своей жизнью ради общего дела, это человек с достаточно высоким идеалом (на Синусоиде это на дуге подъема). Но. Мятеж провалился, а народная революция была предана капиталистами-предпринимателями робинзонами — совершен сговор со вчерашними врагами-феодалами (так называемая “славная революция”), и Дефо — уже среди согласившихся с таким поворотом. Зачем плевать против ветра? Он не из упрямых. Но и от себя прежнего напрочь отказываться не хочется. Так и рождается идеал послереволюционной гармонии: недостатки капитализма (как недостатки социализма в другом веке) можно устранить, ибо строй-то — хороший. Так идеал Дефо перешел на спускающуюся ветвь Синусоиды, и он написал “Опыт о проектах”.

Однако, шли годы, а недостатки все не устранялись радикально. И идеал Дефо переместился на самый низ Синусоиды идеалов, задумываясь, не двинуться ли ему снова вверх.

Ветви Синусоиды похожи друг на друга. Через век с небольшим, в 1830 году, подобное умонастроение охватило нашего Пушкина, очаровавшегося декабризмом, затем разочаровавшегося в нем и шатнувшегося было к царю, затем и в соединении несоединимого разочаровавшегося. Куда ж теперь?!

Герой художественного произведения в экстремальных условиях («Рассказы о литературе», часть IV)

Чтобы было поинтереснее?

Какой бы причудливой и даже неправдоподобной ни казалась выдумка писателя, – цель у него всегда одна: сказать людям правду.
Кто-то может заметить, что всех писателей гораздо больше интересуют разные необыкновенные случаи, которые в жизни встречаются не так уж часто. Мол, в знаменитых книгах обязательно происходит что-нибудь такое: герой попадает на необитаемый остров, или бросается под поезд, или с ним случается что-нибудь еще, совсем уж невероятное.
Это не совсем так.
На свете есть и другие книги, в которых рассказывается о самом обыкновенном и привычном для нас, о том, что очень часто встречается в повседневной жизни. И читать такие книги бывает иногда даже интереснее, чем самые замысловатые истории о необыкновенных событиях и увлекательных приключениях.
У писателя Гончарова есть роман «Обыкновенная история»‘. А у Чехова – повесть «Скучная история». И названия эти не случайны. Гончаров в самом деле рассказал о том, что обыкновенно случается в жизни, а Чехов – о том, что в жизни кажется обыкновенным до скуки. Однако никто не рискнет назвать эти произведения неинтересными.
Но что правда, то правда! Гораздо чаще писателей действительно интересуют события исключительные.
Почему это так? Неужели писатели предпочитают необыкновенное лишь потому, что хотят, «чтобы было поинтереснее»?

Шотландский матрос и моряк из Йорка

В самом начале восемнадцатого века в Англии один журнал напечатал действительную историю шотландского матроса Александра Селькирка. История была такая.
Селькирк служил на корабле, совершавшем рейс в Тихом океане. Человек он был неуживчивый, вздорный. И вот однажды он открыто отказался подчиниться распоряжению капитана.
А в те времена капитан считался полновластным хозяином на судне. Он мог распоряжаться судьбой подчиненных, как ему заблагорассудится. Так что Селькирка за «бунт на корабле» вполне свободно могли вздернуть на рее. Но капитан решил наказать его иначе. Он велел высадить бунтовщика на необитаемый остров Хуан Фернандец, мимо которого проходил корабль.
И вот Селькирк оказался в положении Робинзона. То есть это мы теперь могли бы так сказать. А в ту пору так сказать никто не мог, потому что Робинзон Крузо тогда еще не появился на свет. Забегая вперед, скажем, что своим появлением на свет он отчасти был обязан как раз истории Александра Селькирка.
Роман Даниэля Дефо был опубликован в 1719 году. Полное его название было очень длинным и выглядело так:

«Жизнь
и удивительные приключения
РОБИНЗОНА КРУЗО,
моряка из Йорка,
прожившего двадцать восемь лет в полном одиночестве
на НЕОБИТАЕМОМ ОСТРОВЕ
у берегов Америки, близ устьев реки Ориноко,
КУДА ОН БЫЛ ВЫБРОШЕН КОРАБЛЕКРУШЕНИЕМ,
во время которого весь экипаж корабля, кроме него, погиб,
С ИЗЛОЖЕНИЕМ
его неожиданного освобождения пиратами,
написанные им самим».

Современники Дефо сравнительно легко поверили, что история Робинзона Крузо правдива от начала до конца, что перед ними – подлинные записки «моряка из Йорка», а Даниэль Дефо – всего лишь издатель этих записок. То была эпоха морских путешествий, но путешествия были делом еще очень опасным: корабли часто терпели крушения, и, разумеется, спасшиеся люди стремились добраться до любого клочка земли, в том числе и до необитаемых, неоткрытых островов, которых тогда еще было много. Кроме того, на кораблях существовал обычай наказывать непокорных матросов именно так, как наказали Селькирка.
Не удивительно, что люди, которым довелось провести на необитаемых островах по нескольку лет, тогда не были такой уж редкостью.
Словом, возможность истории, подобной той, которую рассказал Дефо, была так велика, что никто из читателей не счел ее неправдоподобной. Между тем в сравнении с историей Селькирка «удивительные приключения Робинзона Крузо» были и в самом деле удивительными, фантастическими, поистине неправдоподобными.
Селькирка, как мы уже говорили, на необитаемый остров высадили по обычаю того времени.
Робинзон попал на свой остров иначе: во время кораблекрушения погибла вся команда корабля, и только он один чудеснейшим образом уцелел.
Селькирк прожил на своем острове всего лишь четыре года.
Робинзон – двадцать восемь лет!
С Селькирком за эти годы произошло то, что, к сожалению, и должно было скорее всего произойти с обыкновенным человеком, очутившимся в таких страшных обстоятельствах: он одичал и полностью утратил все преимущества человека, «царя природы».
Робинзон не только не утратил свои способности, но приумножил их, став умелым охотником, земледельцем, скотоводом, строителем. Он покорил природу, сделав свой остров в полном смысле слова обитаемым.
Селькирк не сумел сохранить в своей памяти даже человеческую речь.
Робинзон умудрился сохранить даже счет дням, проведенным им на острове, за двадцать восемь лет ни разу не спутав понедельник со средой или субботу с воскресеньем.
Противопоставление это можно продолжать еще долго.
Надо ли говорить о том, насколько история Селькирка правдоподобнее, насколько она ближе к правде факта, к правде реальных, невыдуманных обстоятельств?
Если подходить к произведению искусства с суровой меркой: «Могло ли такое случиться на самом деле?», – с полной уверенностью можно было бы сказать, что история матроса Селькирка и в основе своей и в подробностях гораздо правдивее «удивительных приключений» Робинзона Крузо.
С этой точки зрения Даниэля Дефо можно было бы даже упрекнуть и в прямых неточностях. Так, например, растительность и животный мир острова, на который попал его Робинзон, не соответствуют географическому положению этого острова («у берегов Америки, близ устьев реки Ориноко»). На самом деле Дефо просто механически перенес на свой вымышленный остров флору и фауну острова Хуан Фернандец, места одиночного заключения Селькирка.
Да, по части правдоподобия роман Даниэля Дефо несколько уступает жизнеописанию матроса Александра Селькирка. Но, как говорил М. Горький, «правдоподобность для художника – дело опасное. Дефо – «Робинзон Крузо» – и Сервантес – «Дон Кихот» – ближе к истине о человеке, чем «натуралисты», фотографы. »
Вот, оказывается, почему писатели не стремятся во что бы то ни стало удержаться в границах правдоподобия. Вот почему так часто они выбирают для своих произведений ситуации исключительные, необыкновенные.
Это происходит вовсе не потому, что они хотят, «чтобы было поинтереснее». Их интересует совсем другое: истина о человеке.

Как узнать истину?

Для того, чтобы узнать истину о свойствах того или иного вещества, ученый-физик ставит эксперимент. Он помещает это вещество в необычные для него условия. Доводит его до некоего предела, до «критической точки». Не случайно, как писал один известный физик, «эксперименты в физике ставятся при сверхнизких или сверхвысоких температурах, под сверхвысоким давлением, в сверхсильных магнитных полях, па сверхвысоких частотах (приставка «сверх» в физике – дело обычное), то есть там, где меняется сама структура объекта, где можно выяснить самые глубинные его свойства, его внутреннюю структуру, внутреннюю прочность. »
Примерно так же поступает и писатель. В известном смысле он тоже ставит эксперимент.
Стремясь узнать истину о человеке, писатель помещает своего героя в критические, предельные, сверхнормальные, иногда даже сверхъестественные обстоятельства. (В художественной литературе приставка «сверх» – дело такое же обычное, как и в физике.)
Писатель то и дело выдумывает для своего героя такие ситуации, которые в обычной, повседневной жизни встречаются крайне редко, а иногда и вовсе не встречаются. Заставляет его сражаться с ветряными мельницами (Дон Кихот). Продать душу дьяволу (Фауст). Разговаривать с призраком умершего отца (Гамлет). Или обрекает его на двадцативосьмилетнее одиночество среди дикой природы (Робинзон).
Какую же истину узнал Даниэль Дефо в результате своего «эксперимента»? Что это за истина, для достижения которой необходимо было отправить героя на необитаемый остров?
«. У меня было немного денег, серебра и золота, всего около тридцати шести фунтов стерлингов, – так вспоминает Робинзон о своем пребывании на острове. – Увы, они лежали, как жалкий, ни на что не годный хлам: мне было некуда их тратить. С радостью отдал бы я пригоршню этого металла за десяток трубок для табака или ручную мельницу, чтобы размалывать свое зерно! Да что я! – я отдал бы все эти деньги за шестипенсовую пачку семян репы и моркови, за горсточку гороха и бобов или за бутылку чернил! Эти деньги не давали мне ни выгод, ни удовольствия. Так и лежали они у меня в шкафу и в дождливую погоду плесневели от сырости моей пещеры. И будь у меня полон шкаф бриллиантов, они точно так же не имели бы для меня никакой цены, потому что были бы совершенно не нужны мне».
Не случись с Робинзоном несчастья, он не сумел бы прийти к таким выводам. А может быть, к ним бы не пришел и сам Даниэль Дефо, не помести он своего героя в столь необычные обстоятельства.
В эпоху Робинзона Крузо такой взгляд на вещи был не просто оригинален и нов. Это был переворот всех привычных понятий. Все ценности, все представления того мира, в котором жил Даниэль Дефо, ставились тут с головы на ноги.
Деньги в ту эпоху казались абсолютной ценностью, единственной реальной мерой всех человеческих качеств. Считалось, что деньги – справедливая добыча самых деятельных, самых предприимчивых, самых талантливых членов общества. Человек, владеющий деньгами, автоматически считался человеком, обладающим несомненными достоинствами. Даже если на самом деле он был полнейшим ничтожеством. И вдруг выясняется, что деньги – вовсе не абсолютная, а весьма и весьма относительная ценность. Выясняется, что бывают в жизни ситуации, когда куча золота или полный шкаф бриллиантов стоят меньше, чем горсточка гороха или бутылка чернил. И то, что недавно было драгоценными фунтами стерлингов, – теперь не более чем просто «пригоршня металла».
Ради денег, ради богатства отправился Робинзон в путешествие, кончившееся для него катастрофой. Возможность разбогатеть казалась ему тогда единственным способом утвердиться в жизни, почувствовать себя достойным человеком. Но на необитаемом острове – только там! – Робинзон убедился, что настоящие его достоинства – в нем самом. В его умелых руках. В его ясном разуме. В его энергии и трудолюбии.
Это открытие, сделанное Робинзоном на необитаемом острове, применимо далеко не только к исключительной судьбе самого Робинзона. Ведь в обычном, повседневном, «обитаемом» мире деньги тоже не являлись истинной мерой человеческих достоинств. Вовсе не обязательно сосредоточивались они в руках самых талантливых, самых деятельных, самых умных. Часто торжествовал не ум, а хитрость. Не предприимчивость, а подлость. Не талант организатора, а мошенничество и обман. Короче говоря, и здесь, в «обитаемом» мире деньги – сами по себе, а реальные достоинства человека – сами по себе.
Исключительные обстоятельства, в которых оказался Робинзон, до предела обнажили и выявили то, что на самом деле было характерно и для повседневной, обычной жизни. Но в повседневной жизни это было скрыто от глаз. А тут сразу стало явным, вышло на поверхность.
Впрочем, исключительная ситуация, в которую был поставлен Робинзон, не только помогла писателю разглядеть скрытую сущность многих вещей и явлений. Эта исключительная ситуация заставила и самого Робинзона проявить такие неожиданные, глубоко скрытые «резервы» своей натуры, которые ни при каких обстоятельствах не могли бы проявиться в обыденной, «нормальной» его жизни.
Вполне обыкновенный и даже вполне средний человек, Робинзон Крузо обнаружил поистине необыкновенную мощь и твердость духа.
Как мы уже говорили, реальнее, правдоподобнее было бы, если бы история Робинзона кончилась так же печально, как действительная история матроса Селькирка. Но Даниэль Дефо поставил свой удивительный эксперимент для того, чтобы выяснить «внутреннюю прочность» человека вообще. Его интересовала истина о Человеке с большой буквы. Истина, имеющая отношение ко всему человечеству.
Да, отдельный человек мог сломаться в невыносимо тяжелой – один на один – схватке с дикой природой. Но человечество эту схватку выдержало. Человечество победило – так же, как победил Робинзон.
Таков главный результат эксперимента, поставленного писателем Даниэлем Дефо.
«Человек значит неизмеримо больше, чем принято думать о нем, и больше того, что он сам думает о себе», – уверял Горький. И, доказывая справедливость этих слов, говорил, что человек «выдумал то, чего не было: прекрасные мифы, веселых богов Олимпа, множество волшебных сказок и необыкновенных людей – Дон Кихота, Робинзона Крузо, Гамлета, Фауста. »
Не случайно здесь перечислены именно те литературные герои, чьи характеры были исследованы в неправдоподобных, выдуманных обстоятельствах. Чтобы узнать «истину о человеке», писатель обязательно должен «выдумать то, чего не было». Иначе говоря, он должен поставить эксперимент. И чем смелее, чем изобретательнее этот эксперимент, тем больше шансов, что в результате явятся на свет уже не просто литературные герои, но типы, то есть художественные образы, воплотившие в себе коренные свойства, присущие всему роду человеческому. Словно все человечество сговорилось и подарило каждому из них что-нибудь одно.
Дон Кихоту – свое извечное стремление к справедливости.
Гамлету – свою беспокойную совесть.
Фаусту – неистовую жажду познания.
Робинзону – могучую волю к жизни, могучий инстинкт деяния и творчества.

Эти казино дают самые большие бонусы за регистрацию:
  • JoyCasino
    JoyCasino

    №1 в рейтинге по бонусам и отдаче денег!

  • CasinoX
    CasinoX

    Пополняйте счет и получайте большие бонусы!

  • Чемпион
    Чемпион

    Лучшее русское казино с высокими выплатами!

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Обзоры и рейтинги казино для игры с мобильных и ПК
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: